— А ты-ы!.. — заверещала старуха, но тут трамвай нервно дернулся, колеса проскрежетали по рельсам, пронзительно зазвенело соседнее стекло, рассыпалось мелкими брызгами по толпе. Солидно взвизгнула толстая накрашенная дама, милицейской сиреной взревел чей-то ребенок.

— Автобус… — прошелестело в воздухе. — Автобус… врезался…

Майка ухитрилась обернуться и увидела «уазик». Передняя дверь автобуса заменяла трамвайное окно. По-змеиному зашипев, открылись двери, и стало ясно, что трамвай дальше не пойдет.

— Ну и ладно, — бодро сказал Борис, когда они выбрались из вагона. — Мы и так приехали.

Они стояли у подножия крепостного вала, где над городом самодовольно возвышались темно-красные кирпичные стены. На холме от порывов сухого ветра покорно раскачивались пыльно-зеленые ивы, а справа, на площади Ленина, цвели огромные кусты роз, утопив в своем великолепии невзрачный памятник. Вождь почему-то сильно накренился вперед, и казалось, что он падает в знак солидарности с Пизанской башней. А может, просто вытягивает шею, тщетно стараясь взглянуть через холм на памятник отцу, обиженно повернувшийся к сыну задом. Майка уже не в первый раз любовалась этой семейной сценой, но опять не удержалась и фыркнула.

— Хочу розу, — капризно объявила, выскальзывая из толпы, Гретхен.

— Народу много, — назидательно сообщил сестре Борис.

Сосед Серафим объявил насмешливо:

— Трусит он, солнышко. Будет тебе роза.

— Не дома, — голосом, не подлежащим обжалованию, оборвал его приятель. Пошли.

— Слушаюсь, начальник, — Сима первым полез по крутому пыльному склону. Майка с удивлением глянула на это восхождение, хотела, было, предупредить, что вход в крепость один, через ленинский розарий, а не по горе. Но вспомнила, что у парней здесь раскоп, а, стало быть, им виднее. А прыткого Симочку уже поглотил оборонительный строй ив.

— Ох, мама… — уныло подбодрила себя Ритка и снисходительно подала братцу руку.